Смерть не конец

30 лет назад четвертый (или пятый! – он и сам часто в них путался) инфаркт закончил историю жизни Иосифа Бродского.

Эта достаточно краткая (всего 55 лет!) история полна своих парадоксов и умолчаний, которые сам Бродский множил с явным удовольствием – ведь для гениев мания величества не страшна, куда страшнее, когда величество внезапно выглядит обыденным.

Нобелевский лауреат и почетный профессор доброго десятка европейских университетов был советским второгодником с психиатрическим диагнозом и не имел даже среднего образования – это ли не парадокс?

Чему, казалось бы, мог учить своих студентов преподаватель, который никогда сам не сдавал экзаменов по дисциплинам, традиционно обязательным для высокой литературной науки?

Как вспоминают его студенты, он мог вальяжно развалиться с сигаретой на преподавательском столе – и говорил, говорил, говорил.., а потом читал, читал, читал стихи и прозу, свое и чужое, с одновременным комментарием и разбором.

Гениальность и личная свобода, презирающая стигматы официоза, как вызов декларативно обязательной образованности – чем не парадокс эпохи последних времен Советского Союза и остатков европейской культуры перед грядущим нашествием орд мигрантов и китайских туристов?

Темная история с его высылкой из СССР до сих пор не раскрыта: чем мог так насолить всесильному КГБ какой-то юный еврейский стихотворец (пусть даже и потенциально гениальный), никогда не критиковавший власти и не призывавший к протестам? А ведь органы за ним не просто «присматривали» более десяти лет, нет, все эти годы Бродского так системно прессовали, что даже Анна Ахматова, знавшая по себе этот издевательский прессинг, грустно усмехалась – «…какую нашему рыжему делают биографию…».

В его советской жизни до момента высылки были и работы в геологических экспедициях на Белом море и в Якутии, и классические советские психушки, и публичное судилище в классическом стиле 37-го года («… Бродского не читал, но не одобряю и требую принять меры к тунеядцу!»). Были питерские «Кресты», вологодская пересылка и вовсе не пушкинская ссылка в глухое архангельское село, и потеря любимой жены и сына, и даже попытка суицида, когда он резал вены, но так и не сумел порадовать власти минутным малодушием.

Все разрешилось (или – началось по-настоящему?) в 1972 году, когда Бродского просто вышвырнули из страны, лишив гражданства специальным Указом Правительства СССР. Разве не парадокс, что даже сам начальник 5-го главка КГБ Филипп Бобков в своих воспоминаниях пренебрежительно говорит о Бродском как о пустом и никчемном человеке – и тогда чего же так они его боялись, что не поленились провести более чем хлопотную процедуру высылки?

Впрочем, в тот момент в Мичиганском университете его уже не просто ждали, для него была специально введена новая профессорская должность, невзирая на отсутствие у Бродского высшего образования! Причем ведь до Нобелевской премии было еще целых 15 лет, а это означает, что в Мичигане уже тогда понимали истинный масштаб этого парадоксального гения.

И это при том, что по-настоящему больших публикаций на Западе к тому моменту у Бродского еще не было, а монотонный речитатив его поэтического ритма ярко взрывается и расцвечивается только драгоценными самоцветами именно русских слов, образов, символов и смыслов, а для достойных переводов здесь кроется немалая трудность: авторская музыка высших сфер Бродского изначально русскоязычна и плохо укладывается в прокрустово ложе любых иноязычных транскрипций.

На самом деле следовало бы поставить памятник тем советским чиновникам, которые столь яростно озадачились высылкой Бродского из Советского Союза летом 1972 года!

Это ведь благодаря их тщаниям, что бы ни лежало в основе – от тупой исполнительности до тихого злорадства посредственности, глумящейся над гением – но только благодаря им, простым советским чиновным клопам и тараканам, у нас теперь есть, например, «Набережная неисцелимых», это поэтическое эссе-гимн Венеции и семнадцати венецианским зимам Бродского.

Вдумайтесь, ну кто бы в те годы отпускал Бродского из СССР в Венецию на рождественский месяц и это – семнадцать лет подряд, как по часам, начиная с того самого 1972 года?

Впрочем, не будет удивительным, если спустя некоторое время этот парадокс нам разрешат внуки кого-либо из гонителей Бродского, рассказав миру красивую сказку о том, что это именно благодаря их мудрому родственнику в золотых погонах и удалось сохранить поэта под видом высылки из Союза… Кто знает, почему бы и нет, если уж к поэтам ныне причисляют даже Председателя КГБ Андропова, возглавлявшего Комитет с 1967 по 1982 год, в те самые годы, когда родителей Бродского (до самой их смерти) не выпустили к сыну, что, наверное, навряд ли добавило здоровья его всегда ненадежному сердцу.

Ни в 1983, когда умерла его мама, ни в 1984, когда умер отец Бродского, его приезд даже на похороны был невозможен, на Родине он был «невъездной». Позже, уже при Ельцине, вернуться в Россию Бродского безрезультатно приглашал Собчак; он не поехал.

Как официальный «поэт-лауреат» библиотеки Конгресса США Бродский с 1991 года получил для работы личный кабинет в библиотеке Конгресса, куда к нему однажды пришел Горбачев и, как вспоминал сам Бродский – «я посмотрел на него и чуть не заплакал», в чем тоже можно увидеть очередной парадокс. Что могло вызвать слезы у Нобелевского лауреата, давно привыкшего к личному общению с президентами и монархами? Быть может, это была острая жалость признанного гения к бывшему президенту страны имперского величия, опустившемуся до рекламы заурядной американской пиццы?

Или, что тоже не исключено, это были слезы благодарности за спасенные жизни солдат, выведенных из Афганистана? Сам Бродский больше этот эпизод нигде не комментировал, хотя известно его отрицательное отношение к афганской кампании Советского Союза.

Впрочем, о своем отношении к так называемому «политическому активизму» Бродский высказывался предельно определенно: «Ну, политический активизм, ну, перестроить общество, ну, хорошо. Но лучше найти одного человека. И любить его до конца жизни».

Замечательно, что этот подход к жизни ему самому удалось реализовать полностью! С осени 1990 года и до самой смерти Бродский прожил в полной любви и гармонии с Марией Соццани, которая и похоронила поэта на венецианском острове Сан-Микеле, совсем неподалеку от Стравинского и Дягилева; …и на Васильевский остров он так и не пришел.

На обелиске Бродского Мария поместила цитату из любимого им Проперция – Letum non omnia finit – со смертью все не кончается.